Татьяна Лазарева: «Видимо, два метра в Шереметьево — единственное место, где я могу встать и громко сказать то, что думаю. Ну уж нет!»
Это сообщение автоматически закроется через сек.

Татьяна Лазарева: «Видимо, два метра в Шереметьево — единственное место, где я могу встать и громко сказать то, что думаю. Ну уж нет!»

В жизни актрисы и телеведущей Татьяны Лазаревой за последние годы произошли глобальные изменения. Не без сложностей она преодолела 50-летний барьер, из Москвы переехала в испанскую Марбелью, а из классического «ящика» перебралась на YouTube, где запустила проект для родителей «Лазарева».

Фото: instagram.com/lazareva_tatka/

«Люди становятся более зрелыми и сплоченными»

— С того момента, как вы начали вести активную политическую жизнь — Болотная, Координационный совет оппозиции и т. п., — круг ваших друзей сильно изменился?

— Круг и правда изменился. Не могу сказать, что он сузился, но интересы со многими людьми разошлись. Я, в общем, всегда была не за участие в политике, а за участие людей в жизни государства, за честное отношение к этой самой жизни. Так вот, в моем кругу стало больше активных граждан, осознанных и ответственных. И мне это очень нравится.

— Как вам кажется, наше общество становится более сплоченным? Все эти истории общественной борьбы за журналиста Голунова, актера Устинова… Или это касается тонкой прослойки интеллигенции, далекой от простого народа?

— Мне кажется, что эта «прослойка интеллигенции» расширилась. Она действительно была всегда страшно далека от простых людей. Исторически это люди, которые смотрят чуть дальше, чуть вперед. Может быть, поэтому их не очень любят, считая выдумщиками и паникерами — мол, да ладно, ничего такого нет. Но сейчас все чаще возникают такие ситуации в стране, которые беспокоят гораздо больше людей, чем раньше. Журналисты вступились за Голунова, артисты — за Устинова, рэперы — за Хаски. Доктора массово отстояли гематолога Елену Мисюрину, которую хотели посадить за новое «Дело врачей». Дальнобойщики, учителя, медики — сегодня сплоченность часто проявляется в профессиональных сообществах. Не по политическим взглядам, а по эмоциональному включению. Все понимают: правоохранительные органы у нас далеки от совершенства, честных судов нет. Сегодня попал твой коллега, а завтра — ты. Вот когда люди осознали, что это может коснуться и их, начали включаться.

Это как благотворительность: в нее очень часто приходят люди, которые сами столкнулись с бедой.

Когда происходит что-то, что касается тебя лично, и эмоции захватывают — приходится занять какую-то общественную позицию. Как жители Екатеринбурга, которые вышли за сквер против храма, сказали: «Стоп, это мы уже не можем терпеть, давайте-ка соберемся, чтобы нас услышали». Мечтать о том, что вся страна в какой-то ключевой момент вот так же скажет свое мнение, наверное, не приходится — страна у нас очень большая, мнений много. Но люди становятся более зрелыми и сплоченными.

— К слову, о благотворительности. Вы — член попечительского совета благотворительного фонда «Созидание». Расскажите про «Смородиновую ярмарку», которая прошла неделю назад. Как вам пришла в голову эта идея? Многие ли ваши коллеги были рады постоять за прилавком?

— Когда-то мы с Леной Смирновой, директором фонда «Созидание», оказались за городом. Я была на даче, она была на даче, стояла осень, я собирала смородиновые листы, чтобы засушить их на зиму, для чая. Она мне рассказывала про свои заготовки, мы обсудили тогда, что, странное дело: вроде заготовки — это какой-то абсолютный пережиток родительского прошлого, но руки-то помнят! Поэтому все каждую осень начинают кучу всего заготавливать, а потом не знают, куда это девать. Мы подумали: а почему бы не собрать дружественный круг и попросить его принести вот этот самый свой перевыполненный план по заготовкам?

Вначале получались хорошие домашние посиделки. Собирали какие-то деньги, что для меня до сих пор удивительно. То есть я понимаю, что деньги из воздуха не появляются, но там у меня было впечатление, что именно из воздуха. Люди приносят свои соленья, варенья, травы, мед, все это потом уносят (только другие люди), а в серединке остается кучка денег, непонятно откуда взявшаяся.

Все начиналось как небольшой круг — там было 100, 200 человек, и собирали мы 50–80 тысяч рублей — и больше походило на милую вечеринку. А потом мероприятие стало расти. Но был момент, который меня смущал: прекрасные люди приносят свою продукцию, но ты никогда не контролируешь ее. Если вдруг неправильная банка, не дай бог пищевое отравление, — эти вещи всегда пугают. И несколько лет назад вместе с еще одной добровольной помощницей фонда «Созидание» Нинель Кащеевой, у которой свое event-агентство, мы приняли решение, что будем привлекать не обычных людей, а подмосковных фермеров. В благотворительности они все участвуют с большим удовольствием, и продукты у них сертифицированные.

Все артисты, которые приходят (я их лично зову), прекрасно знают, что публика у нас собирается порядочная, веселая, никто их не будет донимать, что они получат только наслаждение и помогут фонду «Созидание», который пустит деньги на своих нуждающихся подопечных. В этом году мы собрали 600 тысяч рублей.

— Вы были одним из организаторов «Марша матерей» (акция в поддержку обвиняемых по делу «Нового величия» Анны Павликовой и Марии Дубовик — ред.). Клип «Хочу чаю», который сделали к акции, стал своего рода лакмусовой бумажкой. Много было тех, кто отказался сниматься в нем?

— Были такие. Это, конечно, неприятно, но не могу сказать, что это было для меня открытием и уж тем более «лакмусовой бумажкой». Я, когда просила поучаствовать, четко понимала, что это ответственность каждого человека. И я, соответственно, должна относиться к его выбору с уважением. Более того, даже себе я разрешаю в чем-то не участвовать. Меня очень часто в соцсетях просят чем-то помочь, про что-то написать, рассказать, пропиарить. И мне точно так же приходится каждый раз делать довольно-таки сложный выбор.

— И все же еще год назад вы говорили, что по ощущениям, ничего в стране изменить невозможно. А сейчас?

— Никогда не говори никогда. Сегодняшнее «никогда» завтра оборачивается возможностями. Сейчас, безусловно, подъем, в очередной раз кажется, что что-то, может, изменится. Но знаете, когда в 2011 году я выходила на Болотную, нам тоже всем казалось, что вот-вот все изменится. Прошло почти 10 лет, и мы снова на том же месте. Изменения — это медленный долгий процесс. Сейчас мы встали на новую ступень и видим новые горизонты. Но таких ступенек будет еще много.

«Я странная мать»

Фото: instagram.com/lazareva_tatka/

— Вы Антонину родили под сорок. Чего вам пришлось наслушаться, когда были беременный последней — извините, — младшей дочерью?

— Можете смело называть ее последней. Я выслушивала это «старородящая» гораздо раньше, когда родила первого ребенка в 29 лет. Но знаете, я счастливый человек. Из тех, кто умеет слушать себя. Если я чего-то хочу, значит, не случайно. И если понимаю, что хочу этого сама, сторонние оценки мне совершенно не важны.

— Какая вы мама, авторитарная или демократичная?

— И то, и другое. Наших родителей воспитывали в строгом военном и послевоенном времени. Мои родители пытались отойти от этого: они учителя, очень демократичные. Но подсознательно все рано передавали установки, привитые им их мамами и папами. Мне в этом смысле и тяжелей, и легче. Потому что я живу совершенно в другой реальности. У меня трое разных детей, старшему 24, маленькой 13. Я конечно, стараюсь быть демократичной, вижу, как мир открывается, пытаюсь меняться с каждым ребенком. Я стараюсь этому миру соответствовать, но… Те самые установки, которые во мне сидят и мешают, безусловно, передаются детям. И в этом смысле я несчастная мать, потому что меня кидает из одной крайности в другую.

Например, сейчас Антонина, которой 13 лет, хочет закатить вечеринку, переходящую в ночевку, со своими друзьями. И я понимаю, что ей это очень нужно, важно и интересно. И я должна уйти и предоставить свою квартиру, потому что это то, чего не было у меня, чего мне никогда не разрешали. У Антонины возраст, когда ты должен делать именно такие вещи. И я разрешаю, а потом даю задний ход: «Ой, а вдруг вот это?.. А вот это давайте не будем… И, пожалуйста, важно не забыть… А вот тут я соломки подстелю...». В общем, меня саму ужасно плющит.

Я странная мать. Которая вроде бы пропагандирует и пытается применить в жизни демократические принципы воспитания, но при этом ужасно боится их. Но что делать: жизнь — борьба.

То есть чтобы были подъемы, в том числе педагогические, должны быть провалы. Как мать троих детей, я естественно совершаю ошибки. Но и опыт прежде всего — это наши ошибки.

— Если бы была возможность что-то изменить в воспитании детей, что вы бы изменили?

— В подходе к детям я ничего бы не изменила, потому что на самом деле мы никогда не знаем, какой именно опыт они приобретают в общении с окружающим миром. Мне кажется, что я не поучаствовала в жизни дочери и плохо поступила в один момент, а для нее травмой стал совершенно другой, на который я вообще внимания не обратила.

— Есть ли у вас в семье разделение на хорошего и плохого полицейского?

— Ну да, мы всегда работаем в этой паре «плохой — хороший». Дети же страшные манипуляторы, они смотрят: а, здесь не получилось, пойду туда. Это совершенно нормально и учит детей добиваться своей цели, очень важный навык.

Фото: instagram.com/tosyaa.s/

— Тяжело жить с подростком?

— Да, тяжело. Но мне еще легко, мы с дочерью живем сейчас вдвоем. И я практически на 80% принадлежу ей. То есть четко ограничиваю свои дела и возможности, потому что понимаю, насколько важна ей сейчас. Со старшими детьми такой возможности не было, я работала с утра до вечера, меня часто не было дома. Антонине повезло. Она живет рядом со взрослым ответственным человеком, который при этом еще и работает над собой и очень старается быть рядом. Взрослым человеком, а не инфантильной дамочкой, погруженной в себя. Я в Антонину очень сильно погружена и даже жду, когда это закончится. Не каждый может себе позволить такое включение.

«В системе образования на первом месте приоритеты не детей»

— В профессиональном смысле вы прочно обосновались в интернете. Возможно ли, что когда-нибудь вернетесь на обычное телевидение?

— Конечно, возможно, почему нет. Мне очень интересно было бы вести какие-то детско-взрослые, просветительские в отношениях психологии передачи. Программа «Это мой ребенок», которую я вела в последние годы, была совершенно прекрасная, я бы с удовольствием с ней вернулась, но вряд ли это произойдет в ближайшее время.

— Расскажете про проект «Лазарева» — как он появился?

— Идея возникла на стыке двух интересов. Продюсер этой программы Антон Казаков пришел ко мне с предложением стать ведущей канала на родительскую тему. У него две дочери, и он сам тревожный родитель, в хорошем смысле. Я люблю это слово: тревожный не в смысле панический, а осознанный. Он долго думал, кто бы мог стать лицом этого канала, и предложил мне. Поскольку мне эта тема всегда была интересна, я согласилась.

— Какой выпуск был самый просматриваемый?

— Из тех, что взорвали интернет, наверное, выпуск с участием Алены Долецкой и Елки. Причем, если учитывать, что проект изначально был придуман про детей и родителей, то когда встретились две бездетные женщины, это срезонировало. Это была моя идея, позвать их и поговорить о проблеме давления общества на всех. Как сказал отец пятерых детей и редактор издательского дома Артем Соловейчик в другом интервью на канале, это давление «совершенно безгранично».

— Кто из ваших респондентов вас удивил больше всего? Знаю, что многих поразила история Алены Долецкой о 14 неудачных беременностях.

— Я не любитель подробностей частной жизни других людей. Если эта жизнь меня может чему-то научить, то да, для меня это важно. И в этом смысле меня поразило интервью с Артемом Соловейчиком. Всем советую пересматривать, оно очень глубокое – настолько, насколько ты способен воспринимать то, что он говорит. Это лучше увидеть своими глазами и принять ту часть правды, на которую ты способен. Я, например, после этого интервью, когда осталась одна, просто расплакалась, настолько для меня были важные откровения. Я постоянно сравнивала рассказ Артема с теми требованиями, которые я как родитель выдвигаю к себе и которым далеко не всегда соответствую.

— Это выпуск «Воспитание без воспитания». И, кстати, вопрос из него: где предел свободы, которую мы можем дать своему ребенку?

— Степень свободы будет разной в определенном возрасте. У каждого возраста своя степень ответственности, которую мы делегируем ребенку. Например, не стоит трехлетнему малышу самому решать, в чем он пойдет на улицу зимой… Я давно хочу сделать программу о том, в каком возрасте ребенок в принципе на что способен. Мы многого не понимаем в этом плане, как ни странно. Думаем, что родительство — такая вещь интуитивная. Родительство, может быть, и да, а вот воспитание и педагогика — это области, в которых нужно иметь знания. Врачом не может стать любой, нужно довольно много лет учебы и практики. А педагогом, почему-то считается, может быть любой.

Фото: instagram.com/lazareva_tatka/

— Хочу задать вам самой вопросы, которые вынесены в темы выпусков вашей передачи на канале. Например: как научить ребенка питаться правильно?

— Самому начать питаться правильно. Взрослый человек это делает гораздо лучше, и только так мы можем научить ребенка.

— Первый раз в первый класс: как социализироваться?

— Это разные вещи, школа и социализация. У каждого будет своя история. Но первый класс — это действительно важно, потому что ребенок из детского и семейного круга выходит в совершенно новый круг общения. Там появляется первый значимый взрослый после родителей — первая учительница.

— Насколько вам симпатичен тренд домашнего обучения?

— В глубине души очень симпатичен, но у меня на этот счет много страхов. Я как раз пытаюсь разобраться в них, и, кстати, скоро сделаю выпуск про домашнее образование. О его видах — это очень интересная тема.

— Вы когда-то сказали, что с радостью бы устроились воспитательницей или нянечкой в детский сад. Эта мечта осталась?

— Я бы не сказала, что это мечта. Просто это навык, который у меня есть — общение с детьми. Есть понимание, что я умею это делать. Я хорошо себя чувствую в окружении двадцати детей, меня не смущает их шум-гам, мне нравится с ними общаться. Может, когда-нибудь у меня будет свой детский сад или своя школа? Может, я буду министром образования?

— Если бы была такая возможность, что бы первое вы поменяли в российской школе? Я бы отменила домашние задания, как минимум в начальных классах.

— Кстати говоря, в английской школе, где сейчас учится Антонина, в этом году действительно отменили домашние задания в начальной школе. Педагоги написали родителям: «Мы очень хотим, чтобы дети занимались в большем количестве кружков и секций, а также чтобы они больше проводили времени с вами, увлекались интересными вещами. А все, что касается предметов, — мы как-нибудь справимся, вас это совсем не должно волновать».

Что касается того, что можно поменять… Я бы начала, конечно, со взрослых.

В российской системе образования на первом месте стоят приоритеты не детей, а школы. Если отменить домашние задания, но оставить прежнюю систему, когда учитель у доски 30 людям в течение получаса объясняет то, что они могут найти за две минуты в интернете, это неправильная система.

Опять же, если вы уберете домашние задания, а ребенок в три часа будет приходить из школы и валять дурака, потому что родителям в это время не до него — это тоже неправильно. Все упирается во взрослых.

— Как по-вашему, институт высшего образования в нашей стране так же неповоротлив, как и школа? Будете ли вы настаивать на высшем образовании для всех своих детей?

— Нет, я не настаиваю на высшем образовании сейчас вообще, и удивительно, насколько пропорционально это заметно по моим детям. Степан закончил институт. Софья не стала поступать, хотя подавала документы в университеты, решила идти работать. А Антонина вообще, по-моему, никаких университетов себе в голове и не держит — ну у нее, правда, впереди колледж.

Что касается системы высшего образования, то если это не точные фундаментальные науки, медицина или подобное, то, я уверена, она себя изживает — по всему миру. Потому что тратить пять лет на изучение какой-то проблемы, чтобы потом дальше идти с ней работать — бессмысленно: за три года эта проблема уходит или меняется. Я лично считаю правильным, когда ты идешь работаешь, находишь то, что тебе интересно, и получаешь знания, которые нужны конкретно в этом секторе. Это могут быть какие-то курсы — трехмесячные или годовые. А иногда обучение может строиться на передаче опыта старшим коллегой. И этот опыт обучает не меньше, чем вуз.

«Гораздо лучше быть живым и свободным, чем свободным и мертвым»

— Глобальный вопрос, но тем не менее: каково это — начинать жизнь заново в 50 лет?

— Да, вопрос звучит достаточно громко, но на самом деле, это то, что проходят многие. Наступает осознание себя. Вырастают дети, уходят родители, близкие. Начинаешь понимать, зачем ты тут вообще. Это сложно. Я совершенно не осуждаю тех людей, которые не пытаются решать этот вопрос, а уходят в воспитание внуков, бессмысленные путешествия, огороды или просмотр телевизора. Не у всех есть силы копаться в себе. Потому что это, как правило, очень больно и страшно — открывать то, что было 50 лет закрыто, и ты об этом не думал. Но я считаю, что это одна из немногих вещей, которые обречены на успех, — вот эта попытка себя понять, сделать таким, каким на самом деле хочешь себя видеть.

— У вас рефреном звучит вопрос, зачем мы все сюда приходим. Как вы себе на него ответили?

— Я его только задаю себе. Поиск ответа здесь — долгий процесс, но, главное, приятный. Вернее, это все достаточно болезненно, но мне лично интересно. И может быть, я даже не хочу на него отвечать, потому что задавать себе его с каждым разом гораздо интересней, чем найти ответ и успокоиться.

— Вы в интервью Ирине Шихман сказали, что два года назад находились на грани суицида. Что посоветуете людям в такой ситуации?

— То, что мы с вами сейчас разговариваем, свидетельствует: да, можно остановиться и не сделать этот шаг. Это вопрос личной ответственности, открытости миру и окружающим. Понимания того, что этим шагом ты решишь свои проблемы, а количество проблем в мире не уменьшится. То есть это, в общем-то, малодушный поступок. Это уход от реальности, когда ты говоришь: так, все, стоп, я больше не могу. Важно себя до этого состояния не доводить. Слушать свои эмоции, чувства, разбираться с ними. Что я сейчас чувствую? Почему я с этим не справляюсь? Почему я не задумался раньше? Когда все скатывается в один большой ком, который ты не можешь распутать, — это на самом деле трагедия. Я сама была в таком состоянии, когда думаешь: Господи, вот бы все это закончить, и я буду свободен. Но нет. Гораздо лучше быть живым и свободным, чем мертвым.

Где найти силы — трудный вопрос. Но, повторюсь, жизнь — штука, которая все-таки нам зачем-то дается. И если задуматься об этом, наверное, будет не очень честным сказать: «Нет, заберите, мне это не надо». Полагаю, все, что дается нам, надо принимать с благодарностью. Жизнь прежде всего.

«В Испании я очень открыта, приветлива, и к этому быстро привыкаешь»

Фото: instagram.com/lazareva_tatka/

— Вы больше 20 лет замужем. Секрет удачного брака — жить в разных городах?

— Мы живем в разных городах всего три года, до этого двадцать лет прожили вместе. Так что нет, это совершенно не решение для продолжения брака. Скорее, секрет долгого брака — это уважение границ партнера, которое исходит из понимания своих границ. Если ты сам себя ценишь, любишь, уважаешь и знаешь стоимость своих свобод, то будешь ценить это и в другом человеке.

— Вы теперь марбельчанка? Марбельянка? Как вам Испания? Что особенно удивило за границей?

— За границу я езжу уже очень давно, первый раз была в 1986 году, притом сразу во Франции. Мы объездили много стран и много где «примеривались» — не чтобы жить постоянно, а просто найти место, где будет хорошо. И вот нашли. Мы — я имею в виду мы с Мишей, но и детям здесь всегда очень нравилось. Я считаю, что это место заслужила, потому что часть своей жизни, до 28 лет, прожила в Сибири и очень сильно намерзлась там. Я теперь безумно наслаждаюсь теплом, мне это очень подходит.

Живя здесь, я, конечно, совершенно отвыкаю от неприветливости и закрытости людей: здесь я очень открыта, приветлива, и к этому быстро привыкаешь.

— Есть что-то, чего вам не хватает? Я не про сметану, а про вещи более высокого порядка.

— Нет, меня все устраивает. Правда, серьезно. Многие говорят: «Как же ты там без друзей? Без общения, без Москвы, без работы?». Мне хватает всего: и друзей, и общения, и работы, и интересной мне самозанятости. По Москве не очень скучаю, мне не нравится то, что там сейчас происходит. Поэтому с радостью сижу здесь.

— Не задевают вас упреки в том, что вы боретесь за демократические ценности в России, сидя в Испании?

— Меня такие упреки не задевают, потому что, как правило, это пишут люди недалекие. А мне не очень интересно мнение недалеких людей. Когда я жила в России, мне говорили: «Как же ты можешь критиковать свою страну? Ты же в ней живешь, не имеешь права! Не нравится? — Давай вали, уезжай!». А когда ты уезжаешь, тебе говорят: «Так, ты уехала, сиди там, и нечего критиковать страну, тем более она теперь уже не твоя». Видимо, два метра границы в аэропорту Шереметьево и таможенного контроля, — единственное место, где я могу встать и громко сказать то, что думаю. Нет, это не так. Я могу говорить то, что думаю, тем более по отношению к родине, где и когда хочу. Мое критическое отношение к родине исходит из боли за нее и большой любви. Я очень хочу в ней что-то поменять. Где я при этом нахожусь, совершенно неважно.

— Ваша старшая сестра по-прежнему живет в Малайзии и работает в клинике нетрадиционной медицины?

— Нет, она сейчас живет в Новосибирске.

— Кстати, как вы относитесь к нетрадиционной медицине? Пробовали что-нибудь?

— Прекрасно отношусь, и даже не благодаря сестре. Мне даже порой кажется, что доказательной медицине особенно подвержены люди, которым не хочется разбираться в своих проблемах. Болит голова — съел таблетку. Все, голова больше не болит, отлично, побежали дальше. А таким людям, как я, которые любят копаться в себе, очень важно дойти до сути. Я не хочу и не люблю есть таблетки, это мешает в жизни. С трудом принимаю какие-то лекарства длительное время. И очень хочу от них отказаться, потому что мне кажется, что моя проблема где-то внутри, и я справлюсь с ней без лекарств. Поэтому нетрадиционную медицину я люблю больше, чем традиционную.

Фото: instagram.com/lazareva_tatka/

— Много ли для вас значат деньги?

— Хороший вопрос, потому что всю жизнь для меня они ничего не значили. Сейчас я прихожу как раз к прорабатыванию этой темы: много думаю, пишу, работаю с коучем. Понимаю, что нужно менять мировоззрение, потому что оно реально мешает двигаться дальше. У меня метафоры: деньги — зло, деньги портят человека, не имей сто рублей, а имей сто друзей, то есть коннотация денег не очень хорошая. С этим очень сложно бороться, настолько глубоко оно сидит у нас в подсознании. Мама мне говорила: «Деньги — это то, что тебе дают два раза в месяц». Мама, ты меня обманула! Мне сейчас никто не дает деньги два раза в месяц.

— У вас есть представления об идеальной старости? И боитесь ли вы стареть?

— Идеальная старость — ходить благообразной и хорошо выглядящей старушкой по набережной. Ухоженная, красиво одетая, с бриллиантами. Ходишь и всем киваешь, тебя уважают и почитают. Иногда присаживаешься, к тебе подходят какие-то люди и спрашивают совета, — вот, пожалуй, мой идеал. Я себя так вижу лет в девяносто. Но страхи, которые меня преследуют, естественно, ничем не отличаются от всех нормальных страхов нормальных людей. Что я не буду такой опрятной и чистой. Что у меня не будет такого количества денег. Что я не стану настолько мудрым человеком, к которому будут ходить за советом. Что я не смогу поддерживать такой уровень, чтобы жить рядом с набережной, причем желательно не реки Оби, а у теплого моря.

Все эти страхи, естественно, присутствуют. Ну что ж, мы через страхи идем к идеалам, а через тернии — к звездам.

1
0
6091
КОММЕНТАРИИ0
ПОХОЖИЕ МАТЕРИАЛЫ